Подарил мне милый платье цвета модного бордо а я
Ну, а дурак наотрез: — Не поеду
И не позарюсь на братний кусок!
Братьям — почет! Их стращали расстрелом,
Высылкой, ссылкой, лишением прав…
Каждый да въедет победно — на белом,
Всё на пути разметав-притоптав!
Я ни к чему на державном развале!
(Был и в державе я не ко двору.)
Пусть проваландались мы, прозевали —
Долю, Конек, не беру на пиру!
Новое пусть возникает сказанье,
Как потерялись мы где-то вдали,
И, не вступя с табуном в состязанье,
Этим и славу себе обрели!..
…Смотрят Иван и Конек терпеливый,
Как, удаляясь в пылищу и зной,
Белый табун превращается в сивый…
Серый… Каурый… Совсем вороной…
1995
Вознесение
У Бога обителей много.
Пословица
После причастья, утром воскресенья,
Под новенькой иконой Вознесенья,
Одна старушка молвила: “Гляди!
Вознесся-то — живой! А уж здоровый!
Без ни одной царапинки, как новый!
А мышцы— то какие на груди!
Точь-в-точь как налинован по линейке!..
Будь милостив, Спаситель, мне, злодейке —
Грешу после причастья! Пощади!”
Всё это было шепотом скудельным
С каким-то смаком сказано постельным,
С отчаяньем завистливым, смертельным,
Что вот, не вознесутся с ней живьём
Платок ее веснушчатый, курячий,
И локоток толкучий и горячий,
Мышиный взор, приметливо-незрячий,
Кошелка с макаронным хворостьём.
Соседка ей в ответ: “Коли спасемся,
И мы во всей природе вознесемся,
Со всем, над чем радеем и трясемся,
Что наш, а значит Божий, интерес.
Присядем там, где пенье без умолку
Средь тюля и голубенького шелку…
А ты задрай на молнию кошелку,
Чтоб не посеять макаронный лес!”
Я, слушая, подумала: — Вот то-то!
Конечно, это разума дремота,
Язычества беспамятного нота!
Но коль не так — где точка-то отсчета?
Как безо рта блаженство-то снедать?
…Впусти же нас, Господь, со всей одеждой,
Со всей заботой, мелочной и здешней,
Со всей сварливой бестолочью нежной…
А нашу зависть посчитай надеждой:
Хоть зависть — грех, надежда — Благодать.
1988
Перед собой
Как легко ошибается пристальный взор!
Из окна электрички, далечко —
То ль седой от дождей, серебристый забор,
То ль от ветра ребристая речка.
Ошибается слух: разбирай, узнавай,
Что звучит ему ночью, бедняге, —
То ли близкий комар, то ли дальний трамвай,
То ли нервы заныли в напряге…
Ошибается ум: друг тяжел и угрюм,
Враг приветлив, душевней родного…
То ли вздох парусов, то ли каторжный трюм,
То ли шаткая палуба Слова.
Ошибаются разум, и зренье, и слух,
Устремляясь наружу, вовне,
А внутри безошибочно щелкает дух,
Начисляющий должное мне.
1988
3
А поэтом была и Нонна – с еврейским отчеством – Cлепакова. Я ее в глаза не видел, и поэтому держал – за русскую. Как и мужа ее, Мочалова. Но сначала она была замужем за Моревым. И писала ему //:
Кого люблю я более, чем Сашку?
Кому отдам я всё, как не ему?
Отдам бюстгальтер, лучшую рубашку,
У Элки даже денег я займу.
Уйдет он в Новгород, пропоица несчастный,
Бюстгальтер и рубашку там пропьёт,
Кисть вытрет о штаны, что в краске красной,
А деньги на любовниц изведёт.
И знал я эти стихи еще в 60-м, судил же по:
За синею, синею речкой,
Где ясно привольным закатам,
Медведь раздобыл человечка,
В подарок своим медвежатам… –
покладенному на музыку Клячкиным, поскольку и подсунуто было – мною. А вот образ “Кисть вытрет о штаны, что в краске красной” – отскочил, проскочил мимо.
И если бы не Лозинская…
Сексуальная подруга Слепаковой, соучастница многих и многих приключений – уже здесь она проела мне всю плешь ПОЭТОМ Слепаковой.
Нонна была пышной еврейкой, в драгоценностях, для хлеба и оных – писала всякую муть, для души же и друзей – зело отличное:
Ы-буква – слов не начинает,
“Ы!” – блядь кричит, когда кончает.
/совместно с Мишей Германом/
Вполне на уровне лучших строк “Кадетской азбуки”. И даже – выше.
А:
Подарил мне милый платье
Цвета модного “бордо”.
А я голая в кровати,
В ожидании Годо.
/от Киры Сапгир или Иры Нагишкиной,
тоже легендарные дамы!/
И она ли это писала, или – но уж она точно:
Однажды я, Нанока,
Венцом прикрыла грех,
Решив, что слишком много
Одной меня на всех.
И все тетради у меня исписаны Слепаковой, цитируемой мне по телефону Лозинской. Частушка:
Из-за леса, из-за гор –
| |||||
| |||||
“ДА, БЫЛИ ЛЕДИ В НАШЕ ВРЕМЯ…” Ирэна Сергеева обладала душой поэта и телом Ты не здешний, конечно, Мне она писала: СТАРЫЙ ДОМ Старый дом, Не сердись на меня, Не сердись на меня, Уходя от меня – Оглянись на меня. И я оглядываюсь уже 25 лет… Памятники – не фабрики, Памятники не окупаются. Памятники современникам – 1961 Все ее стихи у меня пропали, вычетом НЕИЗВЕСТНОЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ ПОЭТА След красоты былой, Память любви бесследной. Аннушка, ангел бедный! – Бабушка, вам кого? Десять ступеней стёртых. Нет его, нет его – Слава его жива, В розах его могила. Ты все еще жива, Та, что его любила. Каясь в своем грехе, Просишь его прощенья. …Ни на одном стихе Нет тебе посвященья. 1962 Если это Ахматовой-Гумилеву, то мне это Летом 61-го я уехал по экспедициям, в Крыма и Поутру – отобедали в какой-то вшивой кафешке и К Гладкой мы и перейдем. 2 “Аврора” устала, ее утомило, И Делия встала, касаясь кормила. /Мое, 70-е/ Здесь красная кровь заливает асфальт, Здесь русское “Стой!”, как немецкое “Каховку” поют на чужом языке, И венгр умирает на русском штыке. /1956/ Лидия Гладкая, тогда – жена /или подруга/ Глеба Опошляют здесь сытые суки, Как редактор – И: За право работы, которой отдаться, Но не предаться, Не могу я претензий к Лиде. Это ей я писал – “Аврора” устало скрипит у причала: Мертвою зыбью – Мои стихи, хороши или плохи, я здесь не Осуждаем мы – очень легко. Потом – каемся. С возрастом ли, или просто – как лихо Оскверняют здесь сытые суки – было у Лиды, переврал, по памяти… Осквернить, отмордасить – это нам знакомо. А 3 А поэтом была и Нонна – с еврейским отчеством – Кого люблю я более, чем Сашку? Кому отдам я всё, как не ему? Отдам бюстгальтер, У Элки даже денег я займу. Уйдет он в Новгород, пропоица несчастный, Бюстгальтер и рубашку там пропьёт, Кисть вытрет о штаны, что в краске красной, А деньги на любовниц изведёт. И знал я эти стихи еще в 60-м, судил же по: За синею, синею речкой, покладенному на музыку Клячкиным, поскольку и подсунуто было – мною. А вот образ Ы-буква – слов не начинает, “Ы!” – блядь кричит, когда кончает. Вполне на уровне лучших строк “Кадетской азбуки”. И даже – выше. Подарил мне милый платье Цвета модного “бордо”. А я голая в кровати, В ожидании Годо. И она ли это писала, или – но уж она точно: Однажды я, Нанока, И все тетради у меня исписаны Слепаковой, цитируемой мне по телефону Лозинской. Из-за леса, из-за гор – А песня, про Надежду Полякову и инженера-путейца: … Он ей говорил до утра: “Какие у Вас локоточки, Какой у Вас пламенный стан! С фуражки моей молоточки За … Вчера Полякова Надежда Прыгнула с Тучкова моста, Ее голубая одежда – Осталась Надо понимать, уже народная. Лозинская же сообщила, что автор текста “По аллеям Но так обидно, что Нонну Слепакову я не знал. А она была и любовницей Да, были лэди в наше время… | |||||
Наталья ГАЛКИНА | |||||
| |||||
| |||||
| |||||
Чуть осень заступит на свой круглосуточный пост, Меня ожидают стволов золотистые Места, где любой стебелек, как космический мост, Где в каждом дупле по Мы лето пропели и прожили весны вчера, Смещается музыка и обновляется мода; Но в Неспешная, поздняя, сонная данница меда… Рисунки автора | |||||
| Наталью Галкину весьма часто поминает Гозиас в своих мемуарах, поскольку она ему приходилась женой. Ко мне она приходила уже с Чейгиным и Куприяновым, почему и не запомнил. Предпочитал более юных дам, а не ровесниц, которых ебать – как полкового товарища. Не в кайф. Помимо стихов – обнаружил и фото ее, на выпускной фотографии архитектурного техникума 1952-1956, поскольку там же – и моя жена, 5-ая. | |||||
Виктор МАКСИМОВ Сказка про казака Мамая …И наконец он домчал до заката. И на холме, где бессмертник цветет, – огненный бархат отвел воровато и заглянул на полжизни вперед. Вздрогнул казак. Зажурился Так он сказал: «Мое дело — табак!..» Там, под луною постылой, бродячей кралась, талан свой злосчастный кляня, тень его жизни за тенью удачи, как тень Плюнул казак. Вынул острый свой нож. Так он сказал, Уж чему быть, того не миновать…» Хлеб он достал, да Сел на холме вечерять-пировать. Думать-гадать, как луну чтоб его тень по степи не блукала… Байка Только я за порог — тут и черт поперек: Наяда «Полюби! — заклинала наяда.— Два полтинника – тоже ведь рупь! Половинь, коли хвост выкидывай, бабу голубь! Полюби хоть вполсердца!.. Послушай, не отыщешь такую нигде, чтоб молчала, как рыба на суше, чтобы топла, как баба в воде!..» С полуслова смекнул дурачина — рубанул ее саблей, хитер! Все, что все, что рыбье,— до дому попер. | |||||
Грешно не поместить такие стихи знакомца юности, Витюши Максимова, хоть они и Разошлись пути-дороженьки… Это когда нам было по 19 – одно дело, а сейчас по под-полтиннику, он на годок моложе. И сборников его я не видел, изредка – в Ах, я не сплю, не сплю, не сплю, не сплю… А уж заснуть – так лучше б не Ах, ты не бей, не бей на счастье блюдца, Ах, Ирэна, впрочем, вина не пила. Горького. Кайф – она умела ловить и без него. Мы С ним бы я – выпил… | |||||
| |||||
